Глава 11. Метод кнута и обезьяны
Случайный гений древнего мира - 1
• Глава 11 • опубликованная 11 из 25
— На этом утренний урок закончим.
Итан остановился ровно в тот
момент, когда история дошла до самого жаркого места.
Царь обезьян, Сунь Укун, уже
поднял переполох в Небесном дворце. Один против ста тысяч небесных воинов.
Сражения с четырьмя Небесными царями, Великаном-духом и богом Эрланом* только
набирали силу. В руках — посох с золотыми обручами, в глазах — огонь, вокруг —
облака, барабаны, крики, сияние оружия и весь небесный порядок, который
внезапно понял, что одна дерзкая обезьяна может испортить ему рабочий день.
Дети слушали так, будто перед
ними не новый учитель, а ворота в другой мир.
Пухлый мальчишка на первой лавке
даже дышать стал чаще. Его круглое лицо раскраснелось, кулаки сжались, глаза
горели. Кажется, дай ему сейчас палку — и он сам бы побежал штурмовать Небесный
дворец, не уточняя, где он находится и кормят ли там после боя.
Остальные были не лучше.
Кто-то сидел с открытым ртом.
Кто-то подался вперёд так сильно,
что почти лёг на лавку.
Кто-то, кажется, уже мысленно
примерял золотые доспехи и представлял, как одним ударом разгоняет всех
взрослых, которые заставляют есть жидкую кашу, мыть руки и возвращаться домой
до темноты.
И именно в этот момент Итан
оборвал рассказ.
Жестоко?
Возможно.
Педагогично?
Безусловно.
Он сделал вид, что не замечает
десятков потрясённых взглядов, спокойно подошёл к песочному планшету у стены и
пальцем вывел на ровной поверхности один крупный знак.
柳
— Это иероглиф «Лю», — сказал он.
— Тот самый «Лю», что в фамилии вашей хозяйки Рины и её сестры Риты.
Дети смотрели то на знак, то на
Итана.
Похоже, часть из них ещё не
успела понять, как великий бой Царя обезьян внезапно превратился в письмо.
Итан повернулся к классу и
продолжил:
— После обеда, когда вернётесь в
школу, каждый из вас должен уметь написать этот знак. Все. Без исключения.
Он выдержал паузу.
— Когда последний из вас научится
писать «Лю», я продолжу историю.
Слова легли в тишину, как камень
в воду.
Сначала дети замерли.
Потом смысл дошёл.
Итан почти увидел, как в
маленьких головах началась бурная работа.
Продолжение истории.
Сунь Укун.
Небесное войско.
Волшебный посох.
Иероглиф «Лю».
Связь была проста, как палка:
хочешь узнать, что было дальше, — учись писать.
Итан удовлетворённо кивнул,
заложил руки за спину и неторопливо вышел из школы.
Он успел сделать всего несколько
шагов, как за спиной раздался шум.
Дети сорвались с мест и всей
гурьбой облепили песочный планшет.
— Учитель сказал, все должны
выучить!
— Это наш «Лю»?
— Дай посмотреть! Отойди!
— Сначала вот эта черта? Или вот
эта?
— Не толкайся, я запоминаю!
Всего несколько минут назад эти
же мелкие сорванцы смотрели на Итана как на врага, похитившего их общую мечту о
будущей женитьбе на Рине. Теперь же они забыли о вражде, о гордости и даже о
своём маленьком мужском достоинстве.
Перед ними была цель.
Выучить знак.
И получить продолжение.
Детское самолюбие — вещь
серьёзная. Никто не хотел стать тем самым глупцом, из-за которого весь класс
останется без истории. А уж история про обезьяну, которая дерётся с небесами,
была слишком важной, чтобы позволить какому-нибудь лентяю всё испортить.
Пухлый мальчишка, тот самый
главный претендент на Рину в детском политическом лагере, уже водил пальцем в
воздухе, повторяя порядок линий.
Лицо у него было суровое.
Почти военное.
— Все запоминайте как следует! —
рявкнул он на остальных. — Если после обеда кто-нибудь не сможет написать, я
его сам поколочу!
Сказано было с таким видом, будто
он не школьник, а командир отряда перед решающим боем.
Потом он снова уставился на
иероглиф.
В голове у него всё ещё стоял
образ Сунь Укуна: прыгающего между облаками, сражающегося с небесными воинами,
смеющегося в лицо богам и размахивающего посохом, который мог стать выше горы.
Это было слишком потрясающе.
Слишком живо.
Слишком важно.
И ради продолжения можно было
потерпеть даже письмо.
*
Тем временем Итан стоял у дверей
дома Рины и смотрел на кур.
Неподалёку, на маленьком земляном
бугорке, несколько домашних кур лениво ковырялись в земле, выискивая что-нибудь
съедобное. Они выглядели совершенно невинно, хотя Итан уже знал: в этом мире
курица — не просто птица.
Курица — это стратегический
ресурс.
Вчерашняя лапша с курицей и
грибами всё ещё стояла у него в памяти как маленький кулинарный рай. После
местной прозрачной каши и постной лапши тот ужин казался не блюдом, а
доказательством, что жизнь ещё можно спасти.
Итан смотрел на кур и думал о
прекрасном.
О бульоне.
О мясе.
О лапше.
О том, что вторая тётушка,
конечно, женщина неприятная, но её хозяйство неожиданно вносит вклад в развитие
кухни Крепости Ив.
— Дети в школе очень
непоседливые, — вдруг раздался рядом спокойный голос. — Мужу в первый день было
трудно?
Итан вздрогнул так, будто его
поймали с курицей в руках.
Он резко обернулся.
Рина стояла совсем рядом.
Как она подошла — непонятно. Ни
шагов, ни шороха, ни предупреждающего кашля. Просто мгновение назад рядом
никого не было, а теперь появилась хозяйка крепости, красивая, спокойная и
опасно бесшумная.
Итан невольно подумал: эта
женщина не ходит. Она материализуется.
— Ты меня напугала, — честно
сказал он, но тут же спохватился и поправился: — То есть… я хотел сказать, всё
хорошо.
Рина посмотрела на него.
Её лицо оставалось спокойным, но
в глазах будто мелькнуло что-то похожее на улыбку.
Итан постепенно успокоился.
Странно, но то, что Рина сама
заговорила с ним, немного выбивало из равновесия. Формально они были мужем и
женой, но на деле оставались почти чужими людьми. Рина использовала его, чтобы
закрыть рты родственникам. Он использовал Рину, чтобы не умереть от голода, не
быть сожжённым как безумец и вообще иметь крышу над головой.
Романтика, конечно, своеобразная.
Если коротко: она спасала власть,
он ел её кашу.
— Сорванцы есть сорванцы, —
сказал Итан, стараясь звучать уверенно. — Но к учителю они относятся достаточно
почтительно. Жене не о чем беспокоиться.
Слово «жена» всё ещё ощущалось
непривычно.
Но в присутствии Рины его
приходилось использовать. Таковы правила игры.
Итан уже хотел закончить разговор
на этой вежливой ноте, но вдруг вспомнил о куда более важной вещи.
Деньги.
Точнее, их отсутствие.
Он заранее узнал кое-что о
местных школьных порядках. Всякие обряды ученичества, поклоны учителю и
церемонии первого занятия можно было пропустить. Не до формальностей.
Но ведь плата за обучение должна
быть?
Где школа — там учитель.
Где учитель — там жалование.
Где жалование — там хотя бы
слабая надежда перестать смотреть на кур как на ходячие суповые наборы.
Итан осторожно спросил:
— Скажи, пожалуйста… а учителю в
школе при крепости положено месячное жалование?
Рина чуть заметно замерла.
Итан продолжил, пока смелость не
закончилась:
— Или, может быть, ученические
подношения? Ну, когда ученики приходят к учителю, семьи обычно что-нибудь дарят
в знак уважения. Зерно, ткань, мясо… курицу…
На слове «курица» он сам понял,
что прозвучало слишком заинтересованно.
Рина посмотрела на него немного
странно.
Потом покачала головой.
— У учителя в нашей школе нет
месячного жалования. И ученических подношений тоже нет.
Итан застыл.
Сначала он решил, что ослышался.
Потом понял, что нет.
Внутри что-то тихо хрустнуло.
Возможно, последняя надежда.
— Нет… жалования?
— Нет.
— И платы за обучение?
— Нет.
— Совсем?
Рина спокойно кивнула.
Совсем.
Итан медленно выдохнул.
Вот оно как.
То есть его похитили.
Переодели.
Назначили мужем.
Поставили учителем.
И теперь выяснилось, что учителем
он работает бесплатно.
Бесплатно!!! Мать его…
Даже самый жадный хозяин в
истории прежнего мира, тот самый легендарный тип, который выжимал из работников
всё до последней капли, всё равно хотя бы изображал оплату. А здесь даже
изображать не стали.
Крепость Ив снова показала себя
организацией с суровой кадровой политикой.
Итану вдруг стало очень тяжело.
Учитель — профессия священная.
Пусть не платят жалование, но хотя бы подношения должны быть. Символ уважения.
Пара яиц. Мешочек зерна. Небольшой окорок. Ничего роскошного, просто чтобы
педагог не умер в процессе несения света знаний.
Но нет.
Ни жалования.
Ни подношений.
Ни окорока.
Только дети, песочный планшет и
моральное удовлетворение, которое на сковородке не пожаришь.
Итан печально повернулся к дому.
— Понятно.
Рина смотрела ему вслед.
Он шёл медленно, с видом
человека, который только что узнал, что его блестящая педагогическая карьера не
предусматривает даже обеда.
На кухне оставалась половина
вчерашней курицы.
Нужно было приготовить что-нибудь
вкусное.
Не ради роскоши.
Для лечения душевной травмы.
*
Для большинства жителей Крепости
Ив этот день ничем не отличался от обычного.
Люди работали.
Кто-то возился у дома.
Кто-то чинил забор.
Кто-то перебирал зерно и вздыхал,
что прошлогодний урожай вышел плохим, запасов осталось мало, а до нового ещё
надо дожить.
Жизнь шла своим чередом: бедная,
тяжёлая, привычная.
Но семьи, у которых были дети,
начали замечать странности.
Очень тревожные странности.
Обычно мелкие сорванцы носились
по крепости так, будто у каждого внутри жила отдельная стая диких коз. Чтобы
загнать их домой к обеду, нужно было кричать минимум три раза. Первый раз — для
приличия, второй — чтобы соседи поняли, чей ребёнок сегодня позорит семью,
третий — уже с угрозой физической расправы.
Но сегодня всё было иначе.
Дети не носились.
Не дрались.
Не кидались землёй.
Не спорили из-за палок.
Они сидели у домов, на земле, с
веточками в руках и что-то выводили перед собой.
Тихо.
Сосредоточенно.
Почти прилично.
И вот это как раз пугало сильнее
всего.
В эпоху, когда большинство людей
не отличалось широтой научного взгляда, любое необычное поведение быстро
объяснялось понятными словами: сглаз, дурной дух, бесовщина, небесное
предупреждение.
Когда ребёнок орёт, дерётся и
приходит домой весь в грязи — это нормально.
Когда ребёнок молча сидит и пишет
что-то палкой на земле — тут уже надо присмотреться.
Один крепкий мужчина долго
наблюдал за своим сыном из-за угла.
Сын сидел перед домом, высунув от
усердия кончик языка, и старательно царапал веткой землю. Черта туда. Линия
сюда. Потом стирал ладонью и начинал заново.
Мужчина терпел.
Затем ещё немного.
Потом не выдержал, подошёл и для
начала пнул сына по заду.
Не сильно, больше в
воспитательно-ознакомительных целях.
— Эй, мелкий! Ты чего тут царапаешь?
Мальчишка обернулся, шмыгнул
носом и с гордостью указал на кривоватые линии на земле.
— Отец, это иероглиф «Лю»!
Учитель утром показал. Ты, наверное, не знаешь, как он пишется?
Вопрос был невинный.
Почти.
Но в голосе мальчишки прозвучало
такое ясное, свежее и совершенно невыносимое чувство превосходства, что отец
мгновенно изменился в лице.
Он посмотрел на землю.
На кривые линии.
На сына.
Потом снова на землю.
Для него этот самый иероглиф
выглядел не как «Лю», а как следы, оставленные пьяной курицей после прогулки по
грязи.
А сын уже смотрел на него так,
будто за полдня в школе поднялся на ступень выше собственного родителя.
В груди мужчины поднялся
праведный гнев.
— Ах ты щенок! — рявкнул он. —
Полдня в школу походил и уже над отцом смеяться вздумал? Я, может, книг не
читал, но всё равно твой отец!
Следующий пинок был уже
выразительнее.
Мальчишка взвыл.
Громко.
Очень громко.
Где-то неподалёку, на кухне дома
Рины, Итан как раз нарезал куриное мясо тонкими полосками для каши. Услышав
детский вопль, он поднял голову к окну, прислушался и задумчиво пробормотал:
— Чей-то сорванец плачет. И как
некрасиво…
Потом пожал плечами и продолжил
готовить.
Воспитательные процессы Крепости
Ив его пока не касались.
Особенно когда на плите
намечалась куриная каша.
*
Обед в одной из семей Крепости Ив
прошёл тоже странно.
Мать сидела за столом и с
подозрением смотрела на сына.
Обычно этот мелкий негодник ел
медленно, отвлекался, ковырялся в миске, тянулся к любимым овощам и мог
устроить целый спор из-за того, какой кусок кому достался.
Сегодня он вёл себя иначе.
Он молча, сосредоточенно и очень
быстро загребал еду в рот.
Любимое блюдо на столе даже не
тронул.
Мать нахмурилась.
— Медленнее ешь! Никто у тебя не
отбирает.
Мальчишка не ответил.
Он доел, поставил миску так
резко, что та стукнула о стол, вскочил и бросился к двери.
— Эй! — мать поднялась следом. —
Ты куда сразу после еды?
Ответ прилетел уже со двора:
— В школу!
Женщина застыла на пороге.
В школу?
Сам?
Без крика?
Без угроз?
Без обещания пожаловаться отцу?
Она долго смотрела туда, где
только что исчез сын, и лицо её постепенно становилось всё более растерянным.
— Что с этим мелким сегодня?..
Похожие сцены происходили во
многих домах Ивовой крепости.
Дети, которых раньше приходилось
загонять в школу почти силой, вдруг сами торопливо ели, хватали палки,
проверяли, помнят ли иероглиф, и бежали обратно.
Кто-то по дороге повторял порядок
линий.
Кто-то спорил с товарищем.
Кто-то угрожал, что если из-за
него учитель не продолжит рассказ, весь класс ему этого не простит.
А родители оставались стоять у
дверей, у столов, у дворовых ворот и коллективно не понимали, что происходит.
В этот день взрослые Крепости Ив
впервые столкнулись с явлением, которое пугало куда сильнее обычных детских
шалостей.
Сорванцы захотели учиться.
И это выглядело подозрительно.
Даже не так, это выглядело практически преступно.
Примечания
Четыре Небесных царя —
мифологические стражи четырёх сторон света в буддийско-китайской традиции. В
историях о Сунь Укуне выступают среди небесных воинов.
Великан-дух — один из
небесных военачальников, которого посылают против Сунь Укуна.
Бог Эрлан — могущественный
небесный воин и божество, один из самых известных противников Сунь Укуна.