Глава 17. Как уток превратить в легенду
Случайный гений древнего мира - 1
• Глава 17 • опубликованная 17 из 25
Полуденное солнце сегодня было
как раз таким, каким должно быть хорошее солнце.
Яркое, но не злое.
Тёплое, но не жарящее до
состояния вяленой рыбы.
Лёгкий ветерок проходил по двору,
касался лица, шевелил края одежды и создавал именно ту погоду, при которой
нормальный человек обязан взять маленькую скамейку, поставить её у стены,
сесть, прикрыть глаза и сделать вид, что глубоко размышляет о судьбе мира.
Итан именно так и поступил.
Он сидел у двери на низкой
скамейке, чуть прикрыв глаза, прислонившись спиной к стене. Солнце мягко
ложилось на плечи, грело руки, лицо, шею. В такие минуты казалось, что жизнь в крепости
не такая уж плохая.
Если, конечно, не вспоминать о
бедности, интригах рода Лю, бесплатной работе учителем, курах тётушки У и том
факте, что он вообще-то попал сюда после пожара в библиотеке.
Но это были детали на которые
можно было махнуть рукой.
Ведь сейчас было тепло.
Итан посмотрел на собственную
руку.
Кожа у нового тела была белой до
неприличия. Такой белой, что, кажется, даже некоторые девушки могли бы
позавидовать. Настоящий смазливый книжник: тонкие пальцы, светлое лицо, мягкие
черты.
Красиво? Да.
Мужественно? Вопрос спорный.
Итан решил, что надо немного
загореть. Не обязательно становиться бронзовым героем с видом человека, который
может одной рукой поднять телегу. Но хотя бы убрать это ощущение, будто он всю
жизнь жил под навесом, пил росу и боялся прямого солнца.
— Надо добавить образу немного
мужского достоинства, — пробормотал он.
Правда, наслаждению мешала
скамейка.
Она была маленькой, жёсткой и
явно созданной человеком, который считал комфорт проявлением морального
разложения. Сидеть на ней долго было невозможно. Через некоторое время части тела
начинали задавать вопросы: почему мы это терпим, где мягкая подушка и за что
именно нас наказывают?
Итан поёрзал.
— Нужно сделать лежак, — решил
он. — Нормальный. Чтобы откинулся, вытянул ноги, закрыл глаза — и всё,
цивилизация победила.
Мысль о лежаке ему понравилась.
Он даже представил себе будущую
жизнь: каждый полдень он выходит во двор, ложится на собственноручно созданный
шезлонг, пьёт что-нибудь прохладное — если когда-нибудь найдёт, из чего это
прохладное сделать, — и наблюдает, как прочие жители мучаются от отсутствия
бытового прогресса.
Картина была прекрасной.
Почти настолько же прекрасной,
как жареная курица в кунжутном масле.
Рядом во дворе хлопотала Ханна.
Она уже вымела землю, убрала
мусор, потом расстелила чистую грубую ткань и начала выносить из комнаты Итана
книги. Старые, потрёпанные, с нитяными переплётами, кое-где пожелтевшие,
кое-где надорванные. Она аккуратно раскладывала их на солнце, одну за другой.
Сегодня был особый день перед
праздником, и у книжников существовал обычай — просушка книг на солнце.
Смысл был простой: книги выносили
проветрить, просушить, уберечь от сырости и плесени. Заодно, конечно, можно
было ненавязчиво показать соседям, сколько у тебя книг. Чем больше книг во
дворе, тем образованнее хозяин. А если книг очень много, то можно было стоять
рядом с видом человека, которому сама мудрость иногда занимает мелочь до
урожая.
Итан относился к такому обычаю
скептически.
Ну лежит у человека несколько
старых книг. И что?
Есть чем хвастаться?
Вот у него в голове целая
областная библиотека. Миллионы книг. Все разделы: история, наука, техника,
кулинария, литература, медицина, рисование, сельское хозяйство, странные
инструкции, которые нормальный человек открывает только случайно. Знания на
сотни и тысячи лет вперёд.
И что?
Хвастается он?
Нет.
Скромность украшает человека.
Хотя, если быть честным,
хвастаться было бы опасно. В этом мире за слова «у меня в голове библиотека»
можно было быстро перейти из категории «странный книжник» в категорию «срочно
связать и проверить на злых духов».
Итан открыл один глаз и посмотрел
на Ханну.
Она как раз несла очередную
стопку книг. Лицо серьёзное, шаг осторожный, две маленькие ямочки на щеках
появляются каждый раз, когда она улыбается.
— Ханна, — лениво сказал он,
указывая в сторону комнаты, — в углу ещё несколько книг лежат. Их тоже не
забудь вынести.
— Хорошо, господин Итан!
Она подняла голову, улыбнулась и
быстро побежала в дом.
Когда Ханна пробежала мимо, до
Итана донёсся лёгкий запах чистой ткани, трав и чего-то едва сладкого. Он
невольно глубоко вдохнул.
Мир действительно становился
приятнее, когда в нём было солнце, тишина и кто-то, кто не пытается назначить
тебя на новую бесплатную должность.
Жизнь будто замедлилась.
В прежнем мире дни неслись
быстро. Сообщения, дела, жара, транспорт, работа, новости, чужие ожидания,
материнские разговоры о будущем и о том, что «хороший человек должен вовремя
жениться».
Здесь всё было иначе.
Никакой ночной жизни.
Как только темнело, день
действительно заканчивался. Не метафорически, а буквально. Свечи и лампы
берегли, дел особых после темноты не было, поэтому люди ложились рано и
вставали рано.
Прежний Итан ни за что бы не
поверил, что однажды будет жить так правильно: свежий воздух, ранний подъём,
простая еда, физический труд на кухне, дети в школе, вечер без телефона.
Здоровый образ жизни настиг его
там, где он меньше всего ожидал.
Он почти задремал, когда рядом
послышалось тихое шуршание.
Итан приоткрыл глаза и повернул
голову.
Ханна сидела на корточках
неподалёку. В руке у неё была тонкая веточка, а на земле перед ней появлялись
какие-то линии.
Сначала Итан подумал, что она
пишет.
Потом присмотрелся.
Нет.
Не пишет.
Рисует.
— Ханна, — спросил он, — что ты
делаешь?
Девушка замерла, подняла голову и
ответила так естественно, будто вопрос был странным:
— Рисую.
— Рисуешь?
Итан наклонился вперёд и
посмотрел на землю.
На земле виднелись две круглые
птицы.
Очень круглые.
С толстыми телами, короткими
шеями и выражением такой основательной сытости, что Итан невольно задумался:
где Ханна видела таких упитанных птиц, если в Крепости Ив даже люди питались
скромно?
Он ещё раз посмотрел.
— А зачем ты рисуешь уток?
Ханна застыла.
Потом её лицо начало краснеть.
Сначала щёки.
Потом уши.
Потом, кажется, даже шея.
— Господин Итан… — протянула она
обиженно и смущённо. — Это не утки.
Итан моргнул.
— Не утки?
— Это утки-мандаринки*!
Она вскочила, быстро стёрла
рисунок ногой и опустила голову.
Теперь уже краснота дошла до
самых ушей.
Итан понял, что допустил ошибку.
Серьёзную.
Для девушки, которая старалась
нарисовать символ любви и пары, услышать, что её утки-мандаринки похожи на двух
жирных уток, было примерно как для поэта услышать, что его тонкая лирика
годится для растопки печи.
Он едва не рассмеялся.
Но удержался.
Ханна выглядела так, будто ещё
немного — и расплачется. А смеяться над ней в такой момент было бы слишком
жестоко.
Да и, честно говоря, эти
«мандаринки» действительно были похожи на уток.
Очень уверенных в себе уток.
— Ладно, — сказал Итан мягче. —
Зачем тебе утки-мандаринки?
Ханна всё ещё теребила край
одежды.
— Для фонаря желаний*, — тихо
сказала она. — Вечером будем запускать фонари. Каждый рисует на своём фонаре
что-нибудь, чтобы желание исполнилось.
Итан задумался.
Фонари.
Желания.
Праздник искусниц.
Теперь понятно.
Он махнул рукой.
— Принеси свой фонарь.
Ханна тут же подняла глаза.
— Господин Итан?
— Неси. Посмотрим.
Она привыкла слушаться Итана,
поэтому кивнула и быстро убежала в дом. Через некоторое время вернулась,
осторожно держа в руках небольшую конструкцию.
Итан взял её и повертел.
Каркас из тонких бамбуковых
планок.
Снаружи — белая бумага.
Лёгкий, квадратный, грубоватый,
но вполне узнаваемый.
— Так это же небесный фонарь, —
пробормотал Итан. — Фонарь Конмина*.
Правда, по сравнению с теми
фонарями, которые он видел в прежнем мире, этот выглядел простовато. Бумага не
такая ровная, каркас грубее, пропорции немного странные. Но принцип был тот же:
внутри огонь нагревает воздух, фонарь поднимается в небо, а человек стоит снизу
и надеется, что вместе с ним улетит желание, а не соседская крыша вспыхнет
пламенем.
Итан посмотрел на фонарь, потом
на Ханну.
Если она нарисует на нём двух
своих «уток-мандаринок», праздник может стать для неё не вечером мечты, а худшим
вечером в жизни.
Так нельзя.
— Иди растирай тушь, — сказал он.
Ханна сразу поняла.
Её глаза загорелись.
Господин Итан был книжником. А
книжники, как известно, должны уметь всё красивое: писать, читать, сочинять
стихи, рисовать, говорить так, чтобы простые люди чувствовали себя глупее, чем
утром.
Попросить его прямо Ханна не
решалась.
А он сам предложил.
— Сейчас!
Она радостно побежала в комнату
за тушью и кистью.
Итан остался с фонарём в руках.
Вот теперь нужно было подумать.
Рисовать он умел… примерно на
уровне человека, который в школьной тетради мог изобразить домик, солнце,
палку-человека и, если постараться, кота, похожего на несчастную собаку.
Но теперь у него была внутренняя
библиотека.
А это меняло дело.
Он закрыл глаза.
Перед ним возникли знакомые ряды
стеллажей. Он мысленно поднялся на второй этаж, прошёл в один из боковых залов
и оказался у раздела рисования.
Полки тянулись длинными рядами.
Китайская живопись.
Масляная живопись.
Наброски.
Акварель.
Перспектива.
Портрет.
Композиция.
Объёмный рисунок.
Комиксы.
Рисунок простыми линиями.
Книг было слишком много.
Минимум несколько тысяч.
Итан посмотрел на них и сразу
стал реалистом.
Освоить живопись маслом за
несколько вдохов? Нет.
Материалов нет, навыка нет, а
если он начнёт изображать великого художника, результат, скорее всего, будет
похож на трагедию в цвете.
Китайская традиционная живопись
тоже отпадала. Там важны не только линии, но и дух, пустота, дыхание,
настроение, философия, внутреннее состояние художника. Итан пока был человеком,
который ещё недавно крал куриц у тётушки У. С внутренним состоянием для высокой
живописи могли возникнуть сложности.
А вот простой рисунок — другое
дело.
Несколько линий.
Чёткий образ.
Минимум деталей.
Понятно, красиво, быстро.
И главное — тонкая кисть для
мелкого письма как раз подходила.
Итан мысленно потянулся к нужным
книгам.
Одна за другой они слетали с
полок, раскрывались, превращались в потоки информации и исчезали в его
сознании.
Линия.
Силуэт.
Равновесие.
Контур.
Как несколькими штрихами передать
движение.
Как показать лицо без лишних
деталей.
Как сделать фигуру узнаваемой.
Как оставлять пустое
пространство, чтобы оно работало на рисунок.
Итан открыл глаза.
В комнате Ханна уже стояла у
стола и растирала тушь. Делала она это старательно, даже торжественно. Перед
ней лежал фонарь, рядом — кисть для мелкого письма.
— Держи его ровно, — сказал Итан.
Ханна послушно кивнула.
Он закрепил фонарь на столе, взял
тонкую кисть, набрал немного туши и на мгновение замер.
Картинка уже сложилась в голове.
Пастух.
Ткачиха.
Млечная река между ними.
Сороки, собирающиеся в мост.
Тонкими линиями он начал выводить
первый силуэт.
На бумаге появилась женская
фигура в небесном платье. Несколько лёгких штрихов — и рукава словно потянулись
за ветром. Ещё пара линий — волосы, наклон головы, лёгкий поворот тела. За
спиной — длинные ленты, будто колышущиеся среди облаков.
Ханна, растирая тушь, начала
смотреть всё внимательнее.
Кисть двигалась просто.
Даже слишком просто.
Не было ярких красок, сложных
узоров, плотных теней. Только тонкие чёрные линии на белой бумаге.
Но линии складывались в живой
образ.
Вскоре напротив небесной девушки
появился мужчина в простой грубой одежде. Не воин, не чиновник, не бог —
обычный человек. Несколько штрихов обозначили плечи, лицо, позу. Он стоял на
другом берегу и смотрел на неё.
Потом Итан провёл длинную
изогнутую линию.
Млечная река.
Широкая, бесконечная, разделяющая
их.
Ещё несколько лёгких движений — и
издалека к реке потянулись птицы. Сначала одна. Потом другая. Потом целая стая.
Они сходились между двумя берегами, крыло к крылу, тело к телу, и постепенно
превращались в мост.
Сорочий мост.
Мост, который соединял Пастуха и
Ткачиху хотя бы на одну ночь.
Ханна перестала растирать тушь.
Она стояла рядом, широко раскрыв
глаза.
— Встреча на Сорочьем мосту… —
прошептала она.
Голос у неё был таким тихим,
будто она боялась спугнуть рисунок.
Итан отложил кисть и посмотрел на
свою работу.
Конечно, это не было шедевром
великого мастера. Если бы настоящий художник увидел этот рисунок, он наверняка
нашёл бы десятки ошибок. Но для фонаря Ханны этого было более чем достаточно.
Несколько линий.
И уже есть история.
Небесная девушка.
Простой мужчина.
Река.
Птицы.
Ожидание.
Встреча.
Итан удовлетворённо кивнул, продолжая
дорисовывать штрихи.
— Вот теперь это не утки.
Ханна даже не обиделась.
Она всё ещё смотрела на фонарь
так, будто перед ней было настоящее чудо.
Её прежний план — нарисовать двух
уток-мандаринок — казался теперь смешным и далёким. Она хотела просто украсить
фонарь, чтобы желание исполнилось. А Итан за несколько минут превратил пустую
бумагу в легенду.
Без красок.
Без дорогих материалов.
Только кистью и тушью.
Для Ханны это было почти
невозможно понять.
Она всегда знала, что господин
Итан необычный. Красивый, добрый, умеющий готовить, рассказывать истории и
учить детей так, что они сами бегут в школу.
Но сейчас она впервые увидела ещё
одно его умение.
И от этого маленький мир Ханны
снова стал чуть больше.
Итан тем временем потянулся,
довольный собой. Затем осмотрел, что в итоге получалось, дописывая картину.
Внутренняя библиотека снова
доказала полезность.
Правда, как обычно, не в вопросах
власти, богатства или великих реформ.
А в том, чтобы спасти одну юную
служанку от позора двух жирных уток на праздничном фонаре.
Но, если подумать, это тоже
важное дело.
Примечания
Утки-мандаринки —
традиционный символ любви, пары и супружеской верности в китайской культуре.
Фонарь желаний — бумажный
фонарь на лёгком каркасе, который запускают в небо вместе с просьбой или
желанием.
Фонарь Конмина — другое
название небесного фонаря. Традиция связывает его с именем стратега Чжугэ Ляна,
также известного как Конмин.